Он помолчал, потом повернулся к Бородину:

- Так вот, Саша, я всю войну этих баб помнил. Чувствовал. И под Сталинградом, и под Киевом, и под Варшавой. И, бывало, как чуть сробею, так сразу они. Как живые. Тут как тут. И бегут и смотрят. Я, может, поэтому только и выжил, что вот они так всю войну смотрели на меня. Ответа требовали...

Бородин закивал:

- Ясно. А у меня как, бывало, бомбежка глухая или через Днепр переправлялись когда, деревенька наша мерещилась. И, знаешь, не то чтоб праздник какой или что, а вот словно утром. Утро такое летнее, тишина и дымы кверху от изб тянутся. И небо синее-синее такое. И липа цветет...

- А ты разве не в Оренбурге вырос?

- В Оренбург мы в тридцать восьмом переехали. Мальцом-то я на рязанщине рос.

- Понятно... А я в деревне редко бывал...

- Ну, ты у нас городской человек, - Бородин похлопал его по руке и показал на стенд. - Вон она артиллерия, бог войны.

- Да... мощные гаубицы.

- А главное - стволы-то коротенькие, а бьет будь здоров.

- А вон шмайсер штурмовой у немца.

- У штурмовых вроде калибр поболе был?

- Да... вон, воронка какая...

- Бомба, наверно.

- Наверно... Снаряд такую не вспашет...

Постояли возле стенда, посвященного битве за Москву.

Костенко захромал к двери, махнул рукой:

- Пошли, я тебе ленинскую комнату покажу.

Бородин бодро зашагал следом:

- Ты, я вижу, тут прям, как дома.

- А что ж. Куда фронтовику податься. В военкомате с молодежью беседую, да тут...

Они вышли в коридор.

Костенко хромал впереди, его седая, коротко подстриженная голова плавно покачивалась, медали тихо позвякивали:

- Щас-то еще рановато... сорок минут до сбора... видишь нет никого... но ты молодец... пораньше пришел... щас все ребята соберутся... Кононов... Хлустов, Иващенко... помнишь Иващенко Петю?