- Это из третьей роты, что ль?

- Да. Младший лейтенант. Рыженький такой.

- Его под Харьковом ранило кажется, да?

- Да, да. Он нас догонял потом...

- Петь, а Коля Золотарев жив?

- Нет. Помер лет десять назад.

- Жаль...

- Жаль, конечно. Веселый парень был. И умер рано.

- Веселый. Это я помню.

Прошли коридор, Костенко распахнул обитую коричневым дверь:

- Входи...

Бородин вошел, огляделся.

Посередине светлой просторной комнаты стояли несколько новеньких столов, вдоль стен теснились шкафы с книгами, в правом углу возвышался белый бюст Ленина, с корзиной цветов у подножья, а рядом с ним в узком стеклянном ящике покоилось полинявшее, местами пробитое знамя.

Бородин подошел к ящику, наклонился:

- Петь... погоди-ка... так это что... нашего полка?

- Нашего, нашего, Саша, - тряхнул головой Костенко, - то самое.

- Быть не может...

- Может, Саша. Все может.

- Но как же удалось? Они ж все небось в дивизии должны быть на хранении? Это же невозможно...

Костенко подошел к нему, положил руку на плечо:

- А как ты, Саша, тогда под Варшавой связь тянул с Серегой Жогленко? Вас тогда добрых десять пулеметов поливали и видно было, как на ладони, я тогда все губы пообкусал, глядя на вас. Тоже казалось - невозможно! А вот смогли ведь? Смогли! Потому как хотели! Хотели! И смогли.

- Ну, так это другое дело, Петя...

- Нет, Саша, дело у нас везде одно! Только захотеть надо. Очень захотеть. Я вот захотел. И вот - знамя перед тобою. Наше знамя.

- Да. Мощный ты человек, Петь.

- Фронтовой я человек, если точнее! - засмеялся Костенко.

Бородин разглядывал знамя через стекло:

- Господи, неуж оно самое?