Для Шаляпина все было ясно, а для других - сомнения и боль невтерпеж. И мне, человеку со стороны, жаловались и жаловались наперебой:
- Хоть бы нам кто приехал да объяснил.
- Кто тебе объяснит? Сами никто не знают.
- Какая мне земля положена, где?
- На кладбище, две сажени...
- Одной хватит за глаза.
- А технику как делить? По колесу?
- Поделим. А Шаляпин свое колесо пропьет. Будем на трех ездить.
- Двужиловым, фермерам, пятьсот га выделили. А мне - девятнадцать. По-чему? Я жизнь свою поклал...
- У меня сын в армии. Пока вернется, все поделят. Останется с таком.
"Пишите. Образец на стенке", - твердил свое управляющий. Но не больно слушали его. Судили, рядили... В самой конторе, на крыльце, возле кузницы, у амбаров, посреди хуторской улицы. Народ гудел.
Елена Федотьевна три дня назад, еще до приезда моего, поставила "подпис" на двух бумажках, которые за нее написали. Теперь ей "чегой-то будут давать... не знаю чего...".
Елена Федотьевна, матерь Лелька, как зовут ее в семье, - добрая хозяйка моя, колхозный пенсионер, героиня моих рассказов и страдалица за них. Хутор-ской народ порой узнавал себя ли, родных в моих писаниях. Одни посмеивались, другие, вроде Холюши, внимания не обращали, но нашлись и обиженные. Они-то и подняли бучу, свалив на матерь Лельку мои грехи. Тяжко ей пришлось. Даже в магазин боялась ходить. Теперь, слава Богу, утихло. Да и матерь Лелька в последние годы на хуторе родном летняя гостья.