По теплу ее увозят, и старая женщина долгое лето живет в родном дому, слади-мую хуторскую воду пьет и обихаживает немереный огород: картофельник, капустник, помидоры, лук-чеснок и прочее - всему там место есть. С утра до ночи гнется с мотыгою да лопаткой. Порою гостей встречает, как меня теперь. Лицо ее дочерна загорело, нос лупится. Седая, от работы сутулая. Лишь живые глаза под выгорев-шими бровями синеют по-прежнему. Нынче в них недоумение и боль.
- Мой сынок... Такая жизня настала... Велят писать, я послухалась, подпис дала. Все всгалчилися... Тришкина свадьба... Аж страшно. Пенсию сулят большую, сотня... Да никто им не рад. Получала шестьдесят рубликов, трудилася, и все у меня было. Сам знаешь, любила я, чтоб чисточко. Халатик новый куплю, платок, чирики. В своем ли магазине, на станцию перекажешь. К празднику, ко Святой, например, любила я обновку в дом принесть: занавески, клеенку новую. Ситчик-то был полтора руб- ля. Гости приедут, бабка Лелька их встренет как положено: внукам конфетки да печеники, сынку да зятьям бутылочку. А ныне - все, отконфетилась и отбутылилась бабка Лелька. Где такую денежку взять? Пенсию другой месяц лишь обещают. Халат в магазине - четыреста рублей, печеники - сто рублей. Господня страсть...
Подошедший сосед, Иван Бочков, встрял в разговор:
- Чего об вас, старых, гутарить. Вас - под яр. Тут вроде еще в силах, работаешь, а получишь получку - и не знаешь, куда ее прислонить. Раньше я семьдесят рублей зарабатывал. Конечно, мало. Но я мог пойти в наш магазин и на эти деньги одеться с ног до головы. Костюм за сорок рублей, болгарский, праздничный, мне купили за шестьдесят, так он до смерти. Рубашка - пятерка. Полуботинки десять - двена-дцать рублей. Еще и на кепку хватит.