Марданов сразу же, не возвращаясь на телеграф, поехал в гостиницу. По дороге приключений не было, и скоро он уже сидел за столом у себя в номере. Даже несмотря на то, что вечер оказался удивительно результативным, а может быть, именно поэтому (потому что пропало уныние, одолевавшее его последние год-два, а с ним хотя бы на один вечер ушли сомнения в правильности его такой однобокой жизни, когда вроде бы ясно и ему и другим, что недостаточно он талантлив для безоговорочной отдачи жизни науке, но в то же время так оно и получается, потому что радостей, обычных человеческих, он и не видит) Марданову, переполненному впечатлениями последних пяти часов своей жизни, вдруг остро захотелось работать...
Хорошо работалось Марданову и в институте. Несколько раз он ловил себя на том, что думает о девушке, подмигнувшей ему в дверях телеграфа, более того, обнаруживая себя за этим занятием, он не только не отказывался от него, но, наоборот, продолжал рисовать в воображении картины, содержание которых неизменно было связано с ним, с ней и иногда с его изумленными
сослуживцами.
Это, действительно, было бы потрясающим зрелищем: они выходят из самолета и под руку спускаются по трапу, а внизу обалдевший Рахманбеков и другие, которых он предварительно потревожит телеграммой. А разве там, на его холостяцкой квартире, где он после получения ее и гвоздя не прибил, она не будет великолепна, ну, предположим, в свитере и брючках (а уж в халате тем более), и разве перестанут восторгаться ею и поражаться его прыти уважаемые коллеги?
Только .об одном Марданов жалел - это о том, что не запомнил номер дома, в который они вчера вошли, она и ее друзья. Хорошо, хоть недалеко от метро, думал он, можно найти и без номера. Подъезд второй. На каждом этаже по три квартиры, не больше. Этажей восемь-девять. За полчасика все можно обойти
и спросить.