- На улицах дерутся...- с жаром подхватил Иван Петрович, отличавшийся большой фантазией.- Представляю себе эту картину: узенькие переулочки, серые ряды солдат...
- Пестрые,- поправил Алексей Егорович.
- Да, пестрые. Дым, грохот пушек, свист пуль. Над головами черная туча дыма, вдалеке языки огня...
- Треск падающих домов...- продолжал Алексей Егорович. Я не знал, что у него тоже есть фантазия. И я тоже хотел добавить кое-что к изображенной картине, но вовремя вспомнил, что я человек культурный, и вставил:
- Но какое ужасное зло - война.
- Зло,- не сразу понял Иван Петрович.- Ах да, конечно, зло. Вон баронесса Зуттнер пишет...
- Н-да,- промямлил Алексей Егорович и почему-то свирепо посмотрел на меня.- Конечно. Кто же говорит, что не зло. А что, в винтик не сыграем? - с тоской оглянулся он и даже попробовал ногой под диваном, точно там мог быть запрятан "четвертый". Положительно, у этого толстяка была фантазия.
Четвертого не нашлось, и мы продолжали разговаривать на ту тему, что война зло. Говорили мы горячо и убедительно. Иван Петрович представил даже, вроде гаршинского героя, как это лежат в ряд трупы: один, два... тысячи. Пришли к тому заключению, что война вредна во всех отyошениях. А придя, вздохнули, и я вспомнил горничную Машу, конку, лихача, квартиры и канатоходца. Потом долго сидели молча и вздыхали.
- Слава Богу,- заговорил Иван Петрович,- начинают, по-видимому, сокращать древние языки. Пора бы уже.
- Давно пора,- согласился я.- Сколько напрасно потраченного времени, сколько мучений... Эти хотя бы экстемпоралии или каникулярные работы.
- Именно,- согласился Иван Петрович.
- Помню я, как раз...
И Иван Петрович рассказал несколько анекдотов из гимназической жизни, отчасти по поводу экстемпоралий, но главным образом относительно курения. Рассказал несколько анекдотов и Алексей Егорович, немного оживившийся. К сожалению, я уже раньше слыхал их и не мог смеяться с надлежащей степенью веселья и искренности. Странное ощущение: о чем мы ни заговаривали, казалось, что мы уже говорили об этом, и не в той жизни, а только вчера, до того свежи в памяти были и слова и ощущения. Попробовал я смеяться - и мне чудилось, что и вчера я смеялся и третьего дня, и именно по этому же поводу; попробовал я негодовать - и вчера негодовал и третьего дня негодовал.