- Четырнадцать.

- Верно.

Отец усадил нас рядом с собой и взял фляжку. Матери и мне он лишь слегка плеснул в стаканы, а себе налил полкружки.

- За победу! - сказал он и выпил все до дна, не поморщившись.

- За то, что... живой, - мать поперхнулась и зарыдала. - Теперь... у детишек... отец... Есть отец... Толя! Господи! Толя!

Этот вечер прошел словно во сне. Верилось и не верилось, что сидящий рядом жилистый человек с длинными черными усами мой настоящий отец. Мать, наверно, испытывала то же самое. Она или закрывала глаза и качала головой, слушая бессвязную речь отца, или подходила к нему и плакала, упав на плечо, а то, не стесняясь нас, начинала обнимать и целовать.

Отец много говорил, перебивая сам себя, перескакивая с одного случая на другой. То он рассказывал, как попал в окружение, то про первый бой, то как убили друга, то про войну в партизанах, то про Францию, куда он попал в конце войны.

Я много читал книг про войну, но приключения отца были похлеще любой книги. Рассказывая, отец сильно волновался: лицо шло красными пятнами, руки дрожали.

- Ладно, ладно, - мать завинтила фляжку.- Потом доскажешь. Иди ложись...

Она отвела отца в спальню и стала снимать с него сапоги.

- Постой, я сам... - бормотал отец и счастливо улыбался, гладя мать по волосам. - Я же не раненый... Это раненым...

Мы взяли по куску сала, планшет и улизнули во двор. Было уже темно, но я разглядел, что возле нашей калитки кто-то стоит. Это оказался сосед-бухгалтер.

- Это... отец? - спросил он хриплым голосом.

- Ага, - ответил Вад, жуя сало. - Он в партизанах воевал и во Франции был. Видали, какой планшет?

Семен Абрамович взял планшет и помял его в руках.

- На подметки хорош...

- А матери он целый парашют принес.

- Ну, ладно, я пошел, - сказал бухгалтер.- Мне еще отчет делать... Вы заходите...