- Ну, пошли, ладно,

Насколько тихо, спокойно и грустно уходит прожитый день, настолько звонко, светло и горласто приходит новый. Петушня орет по селу. Суетятся люди, торопятся. Опаздывают.

Иван поднялся рано. Посидел на кровати, посмотрел в пол. Плохо было на душе, муторно. Стал одеваться.

Мать топила печку; опять пахло дымом, но только это был иной запах - древесный, сухой, утренний. Когда мать выходила на улицу и открывала дверь, с улицы тянуло свежестью, той свежестью, какая исходит от лужиц, подернутых светлым, как стеклышко, ледком; от комков земли, окропленных мелким бисером изморози; от вчерашних кострищ в огородах, зола которых седая, и влажная, и тяжелая; от палого листа, который отсырел с весной, но все равно, когда идешь, громко шуршит под ногами.

- Может, я схожу к директору-то, попрошу?.. - заговорила мать.

Иван брился.

- Еще чего! В ноги упади - он довольный будет.

- Ну а как жа теперь? - Мать старалась говорить не просительно, как можно убедительней - понимала; разговор, наверно, последний. Ходют люди, просют. Язык-то не отсохнет...

- Я ходил. Просил.

- Да знаю я тебя, тугоносого, как ты просил! Лаяться только умеете...

- Хватит, мам.

Мать больше не выдержала, села на приступку и заплакала тихонько и запричитала:

- Куда вот собрался? К черту на кулички... То ли уж на роду мне написано весь свой век мучиться. Пошто жа, сынок, только про себя думаешь?..

Иван знал: будут слезы. И оттого было так плохо на душе, щемило даже, И оттого он хмурился раньше времени.

- Да што ты меня... на войну, што ли, провожаешь? Што я там?.. Да ну, к шутам все! И вечно - слезы!.. Мне уж от этих слез житья нету.