- Как так? - насторожился Василий, ожидая от жены нового подвоха и уже заранее готовый отвести любые ее слова и доводы.

- А так, отвезешь ты мать в Вырубки, ну а дальше?

Думаешь, так и наездишься за триста-то верст? Ну ты, может, раз в год и выберешься, а Иван? Ему когда? А уж твои да мои внуки - и вовсе не говори, вот и получается...

От растерянности Василий выплеснул в себя остаток водки, жарко выдохнул воздух, похрустел огурцом и промолчал. Наутро, после короткого сна, весь помятый, неприятный-сам себе, уже полностью согласный с женой и даже похваливая ее за умный совет, он отправился хлопотать о всякой-разной всячине, которой вдруг оказывается чересчур много в любом просвещенном государстве, в том числе и в нашем, если человек, не предупредив никого хотя бы за несколько дней, взял и отправился в невозвратные для себя дали, как это и положено ему от природы. Неожиданно оказалось, что необходимо немало поволноваться, побегать, чтобы получить различные справки, и когда (Василий даже не помнил, в каком из нудных и дотошных учреждений) лысенький, с невзрачным маленьким личиком человечек потребовал от него паспорт матери, Василий безнадежно развел руками, в то же время чувствуя, что у него начинают подергиваться брови.

- Нет у нее паспорта, никогда не было, - сказал он, стараясь говорить как можно спокойнее, и глаза невзрачного служащего недоверчиво начали леденеть.

- Что это значит? - спросил он, - Почему нет?

- Потому, что она колхозница, - опять стараясь говорить спокойно, стал объяснять Василий.

- Так что же? Сейчас, по-моему, все с паспортами, колхозники тоже, возразил невзрачный служащий, подозригельно поглядывая на Василия.

- А у нее нет паспорта, - теперь Василий почти не дышал, стараясь осадить поднимавшуюся изнутри мутную, душную волну. - Сначала не давали, затем старая стала, не нужно было - и не взяла. Вот приехала из деревни, заболела, и всё - шестьдесят шесть лет, на тот свет и без паспорта принимают. Теперь понятно?