- Ну вот, теперь хоронить надо, - сказала Валентина. -  Поди, рублей пятьсот уйдет, а надо.

- Надо, - согласился Василий, совершенно отчетливо понимая, о чем сейчас думает жена и что хочет сказать дальше.

- Какая разница, где лежать после смерти, - услышал Василий далекие и какие-то бесцветные слова, но он был так опустошен, что не смог даже возмутиться. - Ты, может, Вась, выпьешь? Да, может, поспишь, а то с утра делов при,валит...

- Если есть, выпью...

- Есть.

Василий не заметил, откуда и как перед ним появилась непочатая пол-литровая бутылка, стакан и тарелка с солеными огурцами.

- Еще стакан-то поставь, - сказал Василий, ловко скручивая с головки податливую фольгу и вспоминая то время, когда такие бутылки закупоривались самыми настоящими пробками и мужики в Вырубках ловко выбивали их ладонью в донышко.

- Да я не буду, Вась, - стала отказываться Валентина, - а то на ходу так и свалюсь...

- Поставь, - потребовал Василий, хмурясь, и Валентина, быстро взглянув на него, добыла из настенного шкафчика еще один стакан и осторожно, без стука, поставила на стол. Василий налил себе почти вровень с краями, а ей с четверть стакана, молча глядя друг другу в глаза, они выпили, а Валентина, отщипывая от хлеба кусочек мякиша, задумчиво покачала головой.

- Уросливый же ты, Вась, - сказала она даже с какойто ласковостью в голосе. - Я-то все вижу, все у тебя в глазах-то стоит. Ну что ты на меня-то ожесточился? Я, что ли, твой главный враг на земле? Эх, Вась, Вась... О семье же?

думаю да о сыне... Ну, повезешь в Вырубки, за триста верст, считай, ну и выйдет рублей на триста сверх... А где их взять?

А у тебя сын через полгода домой явится в одной шинелишке, ему и костюм надо, и куртку какую-нибудь, и туфли - в институт ведь хочет парень поступать... Вот тебе и думай как хочешь...