- Сейчас уже немыслимо представить эти марши,- баба Лера ласково и задумчиво улыбнулась своему мятежному прошлому.- Тысячи людей идут босиком, и степь гудит в такт их шагам. И марево на горизонте, и сухарь на весь день, и страх, что отрежут, перекроют дороги, что навяжут бой, а патроны есть только у дежурного полка, - она неожиданно вскинула голову, и я увидел в ее старческих глазах две искорки: оттуда, из тех огней.- Мы много говорим о страхе и убеждаем друг друга, что он унижает, а ведь тогда в том походе боялись все, кроме Алексея, - баба Лера строго посмотрела на меня.- Я знаю, что страх был ему неведом, влюбленную женщину не обманешь. А я и по сей день в него влюблена. Так же, как тогда, в восемнадцатом...
Тогда он шел пешком, как все. В ярко начищенных хромовых сапогах, перетянутый офицерской портупеей, с тяжелым немецким биноклем на груди. Люди падали от изнеможения, голода, отчаяния, тепловых ударов; люди сбрасывали с себя все, что возможно, и шагали, обливаясь потом. А бывший поручик шел размеренным шагом, крепко сжав тонкие губы и дыша только носом.
- Алеша, позволь людям передохнуть.
- Нет. Мы должны сохранять отрыв от противника в дневной переход.
- Расстегнись. Солнце в зените.
- Иди молча и дыши через нос. Четыре шага вдох, четыре - выдох, четыре - вдох, четыре - выдох. Только так можно дойти.
Ни одной пуговицы не расстегивалось на людях, ни одного вздоха, ни одной жалобы не слышали они: дисциплина. Каждое утро - зарядка, бритье, начищенные сапоги: дисциплина. Ежедневные приказы, отпечатанные на машинке.