- Ты это чего тут, а? Ты кто ж это, а?

Над Анисьей согнулась рыхлая бесцветная старуха. Ничего не осталось в ней от прежней молодости - даже брови вылезли, - но двадцать с лишним лет, выкинутых из жизни, не выкинулись из памяти, и Анисья сквозь старческую дряблость увидела крикливую Палашку Самыкину, всегда чем-то недовольную, всегда чего-то требующую, всегда где-то шумевшую.

- Докричалась, значит, Палашка?

- Постой-постой. - Старуха отступила, замахала рукой. - Ты... Чья ж ты? Чья будешь?

- В дому я собственном, - строго сказала Анисья.

Жужжала ей чего-то Макаровна. Пока прибиралась - жужжала, пока в Двине умывалась - жужжала, пока назад ворочались - жужжала. А потом к себе зазвала чай пить. Хотела Анисья послать ее по-лагерному, да Палашка вовремя о чекушке помянула.

- Ах ты, Нюшенька ты Демова, горькая головушка! - сокрушенно вздыхала старуха, не скрывая радости, что теперь ей не одной загибаться тут, в мертвом Демове.- Поди, домашнего не пробовала, поди, забыла уж.

- То, чего я забыла, то ты и не помнила, - отрезала Анисья.

Она сидела в горнице, загроможденной множеством старых вещей, брошенных за ненадобностью и притащенных хлопотливой Макаровной в свою избу. Источенные червями самодельные и фабричные шкафы и шкафчики - с дверками и без дверок, с полками и без них; разнокалиберные столы и стулья, комоды и кровати, полки, лавки, диванчики и скамеечки - даже старая зыбка, в которой выросло не одно поколение демовцев, - давили на Анисью со всех сторон, и она начинала злиться. Уже закипало все в ней при виде остатков той, прежней жизни, которая столько лет была ее недосягаемой мечтой, и лишь сейчас, с этого вот мгновения, начала превращаться в прошлое, осознаваться тем прошлым, в которое никогда-никогда не будет ей возврата, даже если и отсидит она все навешанные ей сроки.