И от этого становилось темно и тревожно, хотелось вскочить и бежать, бежать без оглядки, бежать... "Куды?.. - горько подумалось ей. - Где оно, пятнышко мое родимое, горстка землицы моей?.." И понимала, что нет и никогда уж не будет у нее горстки земли детства своего той земли, по которой ходили ее отец и мать, ее братья и сестры, ее дядья и тетки, родные и знакомые, земляки, односельчане, дружки и подружки. И от этого понимания поднимался со дна души черный осадок горечи.

- Сейчас картошечки приспеют, - ворковала Макаровна, накрывая на стол. - Вот те грибочек наш, вот те...

- Натаскала ты цельную каптерку, - зло усмехнулась Анисья.- Животом не маялась, когда перла?

- Так ведь брошенное, не пропадать же. Народ с места стронулся...

- А про общее орала - в ушах звон. Ничего-де нам не надобно, окромя светлого будущего. Вот оно, твое светлое будущее: одна в пустом селе с наворованным дерьмом.

- Ай, да что старое поминать! - Самыкина махнула рукой и попыталась улыбнуться, но дряблые губы ее так в улыбку и не растянулись.

- Давай водку, а то я тебе, дырявая кадушка, такое старое припомню, что ты у меня сама в сундук заместо гроба ляжешь и крышкой укроешься. Ну?..

Никак не могла она оторвать глаз от собственного детства, что вдруг стеснило ее со всех сторон туманными образами, не воспоминаниями, а грубыми предметами простого и прочного быта. Даже зыбку помнила она, хотя была младшей, и зыбка уж не качалась середь горницы, а хранилась в холодной половине; и деревянный диванчик был в точности как у них, и буфет такой же только со стеклянными дверцами, а не кое-как забитыми фанерой. Все, все было оттуда, все скребло, бередило душу, поднимая из мрачных провалов ее все новые и новые пласты горечи и злобы. Ах, каким же все оказалось горячим, каким болезненным, а она-то думала, что давным-давно все забыто, а если и не забыто, то схоронено в таких тайниках, в каких она признается только на Страшном суде, когда каждому воздается по мукам его.