- Ты погоди, погоди. - Макаровна вся была во власти принятого решения. - Ты послушай меня сперва, послушай, а потом - хоть простишь, хоть убьешь.

- Да не мусоль!

- С чего начать-то, с чего, а? Может с удивления, за что же это господь бог наш, всемилостивый наш руку свою на народ русский наложил?

- Бога вспомнила? - зло захохотала Анисья.

- Ты погоди. Ты же не знаешь, ты и духом не чуешь, как жилося нам тут после войны. Мужики, которые вернулись, либо калеки калеченые, либо на лесоповал обратно мобилизованы были вместе с девками, а оттуда, из лесу-то, почитай, никто уж и не вернулся. Кто там богу душу отдал, а кто бежал без оглядки, куда только ноги снесли. Вот тогда-то и стало кончаться Демово наше: мужиков нету, баб молодых нету, скотину еще в войну забили, а хлебушко по всем закромам подчистую подметали. Как нагрянут полномоченные, так стон стоит над селом, будто война, а что поделаешь-то? Что поделаешь, когда налогу уж и на грибы наложили? На грибы, Нюшенька!

- А разве вы не за это самое на сходках-то глотки драли? - непримиримо усмехнулась каторжанка.

- Мы не за это, - помолчав, тихо и строго сказала рыхлая старуха, и бесцветные ее глаза вдруг подернулись сухой и горькой слезой. - Мы за справедливость, за светлое будущее, а тут оно так все обернулось, что годами карасина не видали. Как война началась, так и исчез он, а как кончилась она, тоже не появился. При жировиках жили, а то и при лучине, вот оно как, Нюшенька дорогая, а уж что дети наши ели, то не всякая свинья сожрет, а хлебушек делили, будто просвирки, будто и вправду он - тело господне. И вот тут... тут, Нюшенька, вышло такое приказание, что ежели кто беглого властям выдаст, тому за это хлебца цельную буханку и карасину десять литров...

- Это каких таких беглых?

- А разных, много их тогда было. И с лесоповалу бежали, и из лагерей, и дезентиры которые. Летом в лесах прячутся, а зимой их к жилью голод с холодом го-нют. Вот тут их... за десять литров карасина...