Старуха замолчала, со страхом глядя на Анисью. Но каторжанка только грустно улыбнулась.

- А помнишь, по ночам огонь жгли и хлебушек под окном оставляли? Было это или, может, приснилось мне?

- Было, Нюшенька,- Макаровна гулко сглотнула слезы. - С чего начать-то, с чего, а? Может, с удивленья, за что же это господь бог наш, всемилостивый наш, руку свою тяжкую... Июды мы, и я - июда первая. Я твоего родного брата Данилку в погреб заманила, когда он у меня заночевать попросился. Пять ночей крошечки во рту не держал, как из лагеря сбег, а я его - за карасин да буханку!..

Последние слова она выкрикнула судорожно и тяжело бухнулась в ноги. Анисья молча курила, сверху глядя на рыхлую трясущуюся спину: только желваки ходили на скулах.

- Велено было, велено...- в пол, глухо и жалко бормотала старуха. - А у меня дети, травой кормленные, будто поросята, животы у них пучит, глазки болят...

- Дети? - отрешенно спросила Анисья.

- Старшенького тогда в интернат взяли, а при мне - Вася, да Манечка. А я - одна, мой-то, как в сорок первом пошел, так и...

- Погоди, какие дети? Ты ж старуха, Палашка, ты уж мне-то не ври.

Оторвала лоб от пола хозяйка, села на пятки, улыбнулась вдруг сквозь слезы:

- Да ты что, Нюша, ай запамятовала? Да я ж всего-то на пять годков тебя старше. На пять годков всего.

Помолчала Анисья. Повертела стакан.

- И ты за керосин моего Данилу Поликарповича?

- Сними грех с души. Не вольна я в нем была. Не вольна.

- С того керосину, поди, и к водке потянулась?

- Кабы одна я, Анисья Поликарповна,- вздохнула Палашка.

- Ну, тогда садись. Помянем всех, кого вы тут не по своей воле на керосин сменяли. Садись, говорю, я зла не держу. Однако так скажу: лучше уходи. Сегодня мягкая я, а завтра найдет - удушу. Как бог свят, удушу я тебя, Палашка, не доживешь ты со мной рядом до своего полтинничка.