Баба Лера дирижирует на пионерском слете полвека спустя, гордо откинув седую голову, а правнуки - поют. В ритмах гражданской войны, что шрамами врезались в сердце... "Так пусть же Красная сжимает властно свой штык мозолистой рукой", - вместе с пионерами поет она, но - кто знает! - может быть, в душе ее и в эти минуты- "Мы вольные птицы: пора, брат, пора!.." Может быть, гражданская война длится ровно столько, сколько живут пережившие ее поколения.

По сонному обмякшему лицу Калерии Викентьевны медленно сползали слезы. Появлялись в уголках глаз, скатывались к морщинам и уж по ним неспешно текли, пока не срывались в сухой лишайник; баба Лера спала, и слезы никого не оплакивали, а всех жалели. Всех разом и всех с одинаковой горечью, потому что в сердце ее жила только боль и ни единого зернышка зла. И, вероятно, поэтому из тумана, что густо клубился вокруг, неспешно вышел старичок и присел рядом. Баба Лера, не открывая глаз, знала, что он сидит рядом, и еще знала, что это - бог. И спросила вдруг от чистого сердца:

- Устал?

- Устал, - он вздохнул. - Гордыня мир обуяла. Вчера еще говорили: "Это мое, а то мое тож". А сегодня каждый мнит себя правым и кричит: "Мы истина!", а того не понимают, что у лжи есть хозяин, а у истины - нет.

Кого-то напоминал ей этот, заросший по клочковатые брови, старик с глубоко запавшими ясными и пристальными глазами. Его взгляд предполагал глас, а не голос, но старичок говорил тихо, страдая, и сердце Калерии Викентьевны болело от его страдания.

- Трудно тебе, - сказала она. - Ты мстишь, господи, и тебе очень трудно.

- Нет, - он медленно покачал седой кудлатой головой. Душу положи за други своя - вот и все, чего хочу я. Отдавать надо, вот и вся премудрость мира сего. Отдавать себя и богатства свои, отдавать силу свою и нежность свою, отдавать все, а чтобы отдавать все, надо любить всех, а чтобы любить всех, надо прощать всех, а чтобы прощать всех, надо выжечь гордыню в душе своей...