-- Ну, ну? Дальше, Вань. Не обращай внимания.

-- Я, значит, смотрю вверх -- вижу: дыра такая голубая, это куда я провалился... Я туда погреб.

-- Да сколько ж ты под водой-то был?

-- А я откуда знаю? Небось недолго, это я рассказываю долго. Да еще перебивают...

-- Ну, ну?

-- Ну, вылез... Ко мне уже бегут. Завели в первую избу...

-- Сразу -- водки?

-- Одеколоном сперва оттерли... Я целую неделю потом "красной гвоздикой" вонял. Потом уж за водкой сбегали.

...Ванька и не заметил, как наладился тосковать. Стоял часами у окна, смотрел, как живет чужая его уму и сердцу улица. Странно живет: шумит, кричит, а никто друг друга не слышит. Все торопятся, но оттого, что сверху все люди оди-наковы, кажется, что они никуда не убегают: какой-то за-гадочный бег на месте. И Ванька скоро привык скользить взглядом по улице -- по людям, по машинам... Еще пройдет, надламываясь в талии, какая-нибудь фифочка в короткой юбке, Ванька проводит ее взглядом. А так -- все одинаково. К Ваньке подступила тоска. Он чувствовал себя одиноко.

И каково же было его удивление, радость, когда он в этом мире внизу вдруг увидел свою мать... Пробирается че-рез улицу, оглядывается -- боится. Ах, родная ты, родная! Вот догадалась-то.

-- Мама идет! -- закричал он всем в палате радостно. Так это было неожиданно, так она вольно вскрикнула, радость человеческая, что все засмеялись.

-- Где, Ваня?

-- Да вон! Вон, с сумкой-то! -- Ванька свесился с подо-конника и закричал: -- Ма-ам!

-- Ты иди встреть ее внизу, -- сказали Ваньке. -- А то ее еще не пропустят: сегодня не приемный день-то.

-- Да пустят! Скажет -- из деревни... -- гадать стали.

-- Пустят! Если этот стоит, худой такой, с красными гла-зами, этот сроду не пустит.

Ванька побежал вниз.

А мать уже стояла возле этого худого с красными глаза-ми, просила его. Красноглазый даже и не слушал ее.