Впрочем, люди, навещавшие ее, даже родственники, не подозревали и об этих муках. Они просто сочувствовали Варе, как всегда сочувствуют или должны сочувствовать здоровые больным, - приносили ей конфеты, яблоки.

Добряков приносил цветы:

- Я, понимаешь, сильно волнуюсь. Варя.

- Ты чудак, - говорила она. - Ну чего же тут волноваться? Я скоро поправлюсь. Еще одна небольшая операция - и я поправлюсь...

- Давно бы уж пора. Варя, - вздыхал Добряков.

- Тебе, может, надоело навещать меня?

- Ну для чего этот разговор, Варя? Я, напротив, с удовольствием, Варя...

Раньше он говорил ей "Лугина", а теперь "Варя".

Должно быть, он считал неудобным называть ее, больную, по фамилии. И Варя действительно не походила теперь на Лугину, на такую немножко озорную, немножко заносчивую девушку.

Насмешливый огонек, всегда чуть заметно теплившийся в зеленых ее глазах, теперь погас. Она не хмурила больше длинных бровей и не смотрела исподлобья. Лежала кроткая, исхудавшая, укрытая белым и в белом этом одеянии очень красивая.

Добряков приходил к ней чисто выбритый, нарядный, каждый раз в новом галстуке, и неожиданно от него пахло духами. Он сообщал:

- Вышла новая книга. Автора я тебе сейчас не скажу. Я авторов никогда не помню. Очень интересная книга. Хочешь, я тебе принесу?..

- Какой у вас интересный супруг! - сказала про Добрякова соседка по палате. - И какой заботливый! На редкость.

- Он мне не супруг, - сказала Варя. - Он мне товарищ.

И ей было смешно представить его в роли своего супруга. Слово-то какое смешное: супруг!

Добряков приходил к Варе в клинику в самом деле как к товарищу по работе. Он и к парню, наверное, так же приходил бы. Цветов не носил бы, наверное. Но книги носил бы обязательно.

- Знаешь, Варя, я забыл тебе в прошлый раз сказать: Володьку-то Бисюгина сняли, - сообщил однажды Добряков.