- Скоро смена должна прибыть. Чего они канителятся-то? Нешто спосылать кого...

Никто не ответил.

Ванька Барда опять:

- Ежели денька через три зыковские партизаны не придут, каюк нам... и безусое лицо его в шапке из собачины подергивается трусливой улыбкой.

- Как это не придут! - скрипит бородач, косясь на земляной вал крепости.

- Могут дома не захватить Зыкова-то: он везде рыщет...

- Тогда не придут.

- В случае неустойка - я в лес ударюсь, в промысловый зимник... Там у меня припасу сготовлено: что сухарей, что мяса, - уныло тянет Барда.

- А ежели к Колчаку в лапы угодишь?

- А почем он узнает, что я большевик? Ваш, скажу... Белый. На брюхе не написано.

- Ты, я вижу, дурак, а умный... - по-хитрому улыбнулся бородач и вдруг, быстро привстал на колено, вытянул лицо, - Чу!.. Шумят. За валом.

- Эй, кобылка! - звонко крикнул своим Ванька Барда.

Два десятка голов оторвались от земли.

- Вставай!

Но все было тихо.

И вслед за тишиной грянул с вала залп. Ванька Барда кувырнулся головою в костер. Караульный там, у купеческих ворот, свирепо ударил в колотушку, вытаращил сразу потерявшие сон глаза. Из хибарки выскочил человек и выстрелил в небо. Заскрипели городские калитки, загрохотали выстрелы. Пронесся всадник. Собака бросилась к реке.

- Ну, опять, - мрачно сказал чиновник акцизного управления Федор Петрович Артамонов.

Он притушил лампу и уперся лбом в оконное стекло, курносый нос его еще больше закурносился и впалые глаза скосились.

Дом, где он квартирует, двухэтажный, церковный. Вверху живет священник.

- Тьфу, - желчно плюнул он и заходил по комнате.

Лунный свет зыбкий, странный. Голубеет и вздрагивает открытая кровать, Артамонову чудится, что на кровати лежит мертвец с голым, как у него, черепом.

- Чорт с тобой, - говорит Артамонов, ни к кому не обращаясь, достает из шкапа бутылку казенной водки и наливает стакан.