В зеркале туманится его отражение. - За здоровье верховного правителя, адмирала Колчака, чорт его не видал, - раскланивается он зеркалу, пьет и крякает. Ищет, чем бы закусить. Сосет голову селедки. - Дрянь дело, дрянь. Россия погибла. Пра-а-витель... Офицеришки - сволочь, шушера, пьяницы... - думает вслух Федор Петрович, порывисто и угловато, как дергунчик, размахивает руками, утюжит черную большую бороду, и глаза его горят. - Ха, дисциплина... Да, сволочи вы этакие! Разве такая раньше дисциплина-то была... И что это за власть! Городишка брошен на обум святых, ни войска, ни порядка. Пять раз из рук в руки. То какая-нибудь банда налетит, то эта дрянь, большевичишки, откуда-то вылезут из дыры. А кровь льется, тюрьмы трещат... Вот и поработай тут.

Выстрелы за окном все чаще, чаще. Черным по голубому снегу снуют людишки. По потолку над головой раздались шаги: проснулся поп.

- Вот тут и собирай подать. А требуют. Петлей грозят.

Постучались в дверь.

- Войдите!

Бородатый священник в пимах*1, хозяин. Глаза сонные, свинячьи. _______________

*1 Пимы - валенки.

- Стреляют, Федор Петрович. Пойдемте, Бога для, к нам... Боязно.

- Большевиков бьют, - не то радостно, не то ожесточенно сказал чиновник. - Пять суток только и потанцовали большевики-то... Да и какие это большевики, так, сволота, хулиганы...

- Говорят, за Зыковым гонцы пошли, - сказал священник.

- Что ж Зыков? Зыков за них не будет управлять. Зыков - волк, рвач.

- Говорят, красные регулярные войска идут. Дело-то Колчака - швах. Боже мой, Боже, - голос священника вилял и вздрагивал. - А Зыкова я боюсь, гонитель церкви.

- Да, Зыков - ого-го, - за кержацкого бога в тюрьме сидел, - чиновник ощупью набил трубку и задымил.

- Эх, жизнь наша... Ну, Федор Петрович, пойдемте, Бога для, прошу вас. И матушка боится.

На-ходу, когда подымались по темной внутренней лестнице, Артамонов басил: