- Кто отряд в город поведет? - поднялся и подбоченился Клычков.

- Сам, - резко ответил хозяин и покосился на жену.

- Сам, сам... - с сердцем сунула она пустую кринку. - Башку-то свернут... Вояка. Сам! - и по ее сухому строгому лицу промелькнули тенью печаль и страх.

- Брось, не впервой, - ласково, жалеючи, сказал Зыков.

Он поднялся во весь свой саженный рост и накинул на одно плечо полушубок:

- В моленную!.. Которые стариковцы - айда за мной.

Снег все еще падал, пушистый и пахучий. Похрюкивали свиньи, где-то над головами прогорланил ночной петух, отфыркивались кони.

Приударь, приударь!

Еще разик приударь!..

Песня и хохот у костра возле ворот разрывали и толкли желто-белую мглу ночи.

- Детки, потише вы. Шабаш! Эй, которые стариковцы... В моленну!

Моленная - в нижнем этаже. Там же, в каморке, в боковуше, живет отец Зыкова, кержацкий кормчий, старец Варфоломей.

В моленной тьма. Пахло ладаном, ярым воском и неуловимой горечью слез и вздохов. Вздохи и шопот молитв повисли, запутались в тайных углах и ждали.

Зыков высек о кремень искру, затлелся трут, и во тьме, как светлячки, заколыхались сонные огни свечей.

Стены были темные, прокоптелые, воздух темный. Серебряные венчики потемневших стародавних икон сонно заблестели, и Нерукотворный Спас, сдвинув брови, скорбно смотрел желтыми глазами Зыкову в лицо.

- Господи Исусе Христе, помилуй нас, - глубоко вздохнув, смущенно прошептал Зыков; он на цыпочках пересек моленную и открыл дверь в боковушу. - Родитель батюшка...

Старик спал на спине. Широкая, седая борода его покрывала грудь. Руки сложены крестообразно, как у покойника. Большая свеча возле настенного образа чадила, отблеск света елозил по оголенному черепу старца. На аналое - толстая, с застежками книга. В углу стоит кедровая колода-гроб. На крышке черный восьмиконечный крест.