- Аминь... Во веки веком... Спаси сохрани... - засекло набухший вздохами воздух.

Зыков земно поклонился Спасу, встал боком за подсвечник и, подняв руку, бросил в гущу склонившихся голов:

- И опять, вдругерядь, требую клятвы от вас. Зачинаем большое дело, дружина наша множится, как песок, и работы впереди - конца-краю не видать. Клянитесь всечестному образу: слушаться меня во всем - все грехи ваши я на себя беру - я ответчик! Клянись - не пьянствовать... Клянись бедных, особливо женщин, не обижать. Клянись...

И враз загудела тьма, как девятый вал:

- Клянемся...

И никло пламя у свечей:

- Клянемся.

- Клянись стоять друг за друга, стоять за правду, как один, даже до смерти. Клянись... Все клянись!..

- Клянемся... Все!..

- Теперича подходи смиренно с лобызанием.

А когда моленная опустела, Зыков притушил до единой все свечи и зашагал чрез тьму, суеверно озираясь. Кто-то хватал его за полы полушубка, кто-то дышал в затылок холодом, по спине бегали мурашки.

В лице быстро сменилась кровь, и сердце окунулось в тревожное раздумье:

"Так ли? Верен ли путь мой? Не сын ли погибели расставляет сети для меня?" - шептал он малодушно.

И, опрокидывая все в своей душе, Зыков кричал, кричал без слов, но громко, повелительно:

- Нет! Христос зовет меня... Народ зовет...

Костры во дворе померкли. У глубоких нор, у землянок и зимников, где коротали морозное время партизаны, в лесном раскидистом кольце за заимкой, пересвистывались дозорные, сипло взлаивали сторожевые псы.

Зыков вскочил на коня - ему надо крепко обо всем подумать, побыть наедине с собой, среди сонного леса, среди омертвевших гор, - ударил коня нагайкой и поехал в бездорожную глухую мглу.