Плещеев согласно кивал головой.

— А над чем вы сейчас работаете? — спросил он.

— У меня в гостинице два незаконченных рассказа — «Ватрушечка» и «Румцайс».

— Ватрушечка? Вы как раз только что упоминали о ватрушечке.

— Лейтмотив. Наверное, что-то из детства.

— Мы могли бы зайти ко мне на чашку чая, — сказал Плещеев. — Эльза иногда готовит ватрушки в германском стиле, с корицей. Но… тут есть одна загвоздка. Моя жена — член неофашистской партии. Не знаю, не смутит ли это вас?

— Как, ваша жена — наци?! — изумился я. — И вы это терпите?

— Ах, вы не представляете, сколько это мне доставляет неприятностей! Но что остается делать? Не разводиться же из-за политических разногласий. Когда мы с Эльзой поженились, она была слегка «розовой». Потом все «краснела» и «краснела». Меня это раздражало безумно. Я выбрасывал в помойку книги Маркузе и статьи Пол-Пота, рвал плакаты с ликами Мао и вихрастого Троцкого. Наконец я смирился, но вскоре Эльза внезапно «позеленела». Началась новая напасть! По квартире ползали вымирающие животные. Все столы были заставлены пробирками с водой наших рек в разной степени загрязнения. Теперь же «красное» и «зеленое», видимо, наслоились друг на друга, образовав «коричневую» смесь. Эльза опять переоборудовала квартиру. Теперь она предпочитает то, что я называю «гитлерюгендстиль», — смесь неофашизма и неомодерна.

Черные дубовые панели и белые статуи, изображающие нагие тела арийских девушек и юношей. На стенах — невероятно увеличенные фотографии очаровательной Гели Раубаль, которая покончила с собой из-за любовной истории с собственным дядей.

— Полагаю, нам лучше немного прогуляться на свежем воздухе, — возразил я, — подобные интерьеры, конечно, экзотичны. Однако поздними вечерами эта эстетика может подтолкнуть к депрессии.

Мы вышли. Пока мы сидели в ресторане, стало поздно и похолодало. Дождь сменился мелким снежком, который по-детски неуверенно похрустывал под подошвами ботинок.