Плещеев закурил сигарету.

— Скажите, Филипп Павлович, не потомок ли вы русского поэта Плещеева, чьи стихи мы все учили в детстве на память?

— Нет вроде бы. Не думаю. А вы — не приходитесь ли родней известному большевику Мартову?

— Нет. У большевика это был партийный псевдоним, у меня же наследственная фамилия.

Гуляя, мы вышли на мост. Ярмарочная площадь видна была внизу. Иллюминация еще кое-где светилась, но драконы на каруселях были уже в чехлах, аттракционы закрыты.

Прямо под нами виднелось огромное круглое здание «павильона ужасов», где мы недавно развлекались.

— Смотрите, господин Мартов, вот она — вылитая ваша любимая ватрушечка, — сказал Плещеев, стряхивая вниз пепел с сигареты.

Павильон ужасов действительно сверху напоминал «ватрушечку» — надутое кольцо, в центре — беловатая крыша, свежеприсыпанная снежком, словно сахарной пудрой.

— Да, ватрушечка, — согласился я.

Вокруг нас была чужая страна, а, главное, вокруг нас была приблизившаяся вплотную зима, от которой следовало снова и снова спасаться бегством.

1985