Пришел он с той стороны, где меньше дворов, сел на ко-согор, нагретый за день солнышком, и вздохнул. И стал смотреть на деревню. Он, видно, много отшагал за день и крепко устал.

Он долго сидел так и смотрел.

Потом встал и пошел в деревню.

Ермолай Воеводин копался еще в своей завозне -- тесал дышло для брички. В завозне пахло сосновой стружкой, мах-рой и остывшими тесовыми стенами. Свету в завозне было уже мало. Ермолай щурился и, попадая рубанком на сучки, по привычке ласково матерился.

...И тут на пороге, в дверях, вырос сын его -- Степан.

-- Здорово, тять.

Ермолай поднял голову, долго смотрел на сына... Потом высморкался из одной ноздри, вытер нос подолом сатиновой рубахи, как делают бабы, и опять внимательно посмотрел на сына.

-- Степка, что ли?

-- Но... Не узнал?

-- Хот!.. Язви тя... Я уж думал -- почудилось.

Степан опустил худой вещмешок на порожек, подошел к отцу. Обнялись, чмокнулись пару раз.

-- Пришел?

-- Ага.

-- Что-то раньше? Мы осенью ждали.

-- Отработал... отпустили.

-- Хот... язви тя! -- Отец был рад сыну, рад был видеть его.

Только не знал, что делать.

-- А Борзя-то живой ишо, -- сказал он.

-- Но? -- удивился Степан. Он тоже не знал, что делать. Он тоже рад был видеть отца. -- А где он?

-- А шалается где-нибудь. Этта, в субботу вывесили бабы бельишко сушить -- все изодрал. Разыгрался, сукин сын, и давай трепать...

-- Шалавый дурак.

-- Хотел уж пристрелить его, да подумал: придешь -- обидишься...

Присели на верстак, закурили.

-- Наши здоровы? -- спросил Степан. -- Пишут ребята?

-- Ничо, здоровы. Как сиделось-то?

-- А ничо, хорошо. Работали. Ребята-то как?..

-- Да редко пишут. Ничо вроде... Игнат хвалится. А Мак-сим -- на стройке. Ты-то в шахтах, наверно, робил?

-- Нет, зачем: лес валили.

-- Ну да. -- Ермолай понимающе кивнул головой. -- Дурь-то вся вышла?