Григорий нахмурился и поглядел на Василия Ефремовича.

-- Тебе хорошо говорить, ты век свой прожил, а людям неохота помирать в детстве и матерям их неохота хоронить.

-- Это-то хоть так, -- поразмыслил конюх. -- Я о пользе дела тебе говорил: кто нам нужен, а кто нет.

-- А я не о пользе? -- сумрачно произнес Григорий Хромов. -- Я о жизни, чтоб люди не помирали зря...

-- Ну хлопочи, хлопочи, -- согласился Василий Ефремович, -- мне какое дело, мое дело в дальней стороне... А твое дело тоже не здесь -- твое дело славу заслужить и высший почет, чтоб вся вселенная картуз сняла перед тобой, -- вот какое твое дело! А ты тут древесину тешешь, чтоб твоя мамаша, председательница, спасибо тебе сказала. Телок ты дурной: вырос давно, а мать все тебе начальство! Рванись вперед во всю прелесть жизни!..

Конюх зарычал от исступленного воображения всей прелести жизни и пошел куда-то за околицу, а Григорий озадачился от его речи.

Вечером Григорий долго читал книгу о дальних перелетах и об автомобилях, которые ехали по Москве, убранные живыми розами. Он склонил голову на стол и задремал. И ему представилось, что он видит автомобиль с плошками роз, поставленными на подножки, видит людей в этом автомобиле, но не может никак разглядеть и узнать их в лицо, а когда узнал, то закричал от радости и заплакал: в машине сидели как герои Гараська и Мишка из ихней деревни.

"Мама, -- сказал он матери, -- я видел теперь всю славу и силу, они в Кремль, в гости поехали, я тоже хочу", -- но мать ответила ему тихо: "Не шуми, когда соскучатся по тебе, тогда и позовут, а сейчас -- нечего".

Григорий очнулся. Лицо его было покрыто слезами и сердце дрожало от предчувствия счастья, но в избе было спокойно и неизменно, как было всегда с самого детства: горела лампа на деревянном, выскобленном столе, поскрипывал старый железный флюгер -- петух на дымовой трубе над крышей, обеспокоенный полночным ненастным ветром, и мать спала на печи, она не обещала и не говорила сыну ничего. И Григорию стало вдруг стыдно своего желания счастья и славы, приснившегося ему во сне, и жалко самого себя, не заслужившего ни славы, ни чести.