Весь день они вдвоем грузили на тракторные сани бочки с бензином, потом рогожные мешки с солью, потом оленьи шкуры. Старик весь день торчал около них и, как бы советуясь, отбирал груз своей палочкой.
- Мо-может, вот этот мешочек. И вон тот тоже. Соль хорошая, серая. Рыба серую соль любит. Вечером, когда сани были загружены доверху, Муханов спросил:- Что дальше, дед?
- Идите, милки, гуляйте, - сказал старик. - Я вас далеко увезу. Там гулять негде и водочки нет. Там только ребята хорошие. К душевным ребятам я вас повезу.
Старик засеменил куда-то в сторону, в морозную вечернюю мглу поселка, туда, где на окраине поднимались вертикально в небо дымы стародавних домишек. Они отправились к гостиничному бараку. Подтаявший за день! черный снег льдисто похрупывал под валенками. Ломило спину, а Канаев промолчал о том, что был сегодня в управлении. Не мог он этого сказать, как и не мог сообразить, почему до сих пор не отправил телеграмму брату Семе. Залезть бы сейчас в ванну, натянуть белую рубашку, да кроновый костюм, что раздобыл ему некогда Володя-аристократ, и завалиться туда, где весело. Муханову этого не понять.
Вчерашние парни снова сидели на сдвинутых койках и ревели страшными голосами.
Экспресс полярный звал меня гудками,
И я сказал: "Как много дней в году.
Чтоб не забыть, возьми ее на память".
И показал ей на Полярную звезду...
Они уже порядком раскраснелись, эти гайзулинские ребята. Верблюжий свитер подошел к Канаеву.
- Как дела, браток? - дружелюбно спросил он.
- Рыбачить будем, - ответил Санька. - На рыбалку завербовались.