Свались сейчас на тетушку Саялы столько же обломков Черной горы, сколько их похоронило под собой тропинку, она бы испугалась меньше, но вертолет... Что-то оборвалось внутри у старухи - ей даже показалось, что она услышала тихий, тоскующий, короткий звук - дзынь! - и упало... Она почему-то вдруг вспомнила о деньгах, вытащила их. Побежала вслед вертолету, зажав в кулаке пятьдесят рублей - три десятки, четыре пятерки. Она бежала, задыхаясь, жадно ловя ртом воздух. Вертолет неумолимо уменьшался, и тогда из сведенного судорогой рта старухи полетел в небо, вслед вертолету вопль:

- Подожди, остановись, дохтур!.. Черкес из Жемчужного помирает! Помоги!! Он тоже служил государству! Колхозы строил, бандитов ловил! Стой!.. Помоги!!

И тут она, задыхаясь, упала на зеленую, остро пахнущую солнцем, весеннюю травку. А вертолет растаял в далекой синеве, исчез... Потом тетушка Саялы услышала треск сверчков в траве и поняла, что вертолет давно улетел. Все. Нет его. Она села в траве, согнула дрожащие колени, обхватила их тонкими, почерневшими от старости и тяжелой работы руками, и тут вдруг в памяти отчетливо всплыла худая, обтянутая кожей, свисающая с кровати рука старика, а в своей руке она ощутила деньги, вспомнила - три десятки, четыре пятерки - и почувствовала на своих старых щеках непривычные горячие и тихие слезы...