- Черкес, а, Черкес! - громко позвала она.

- Чего орешь? - отозвался он тихо.  - Не глухой, слышу.

Услышав его знакомый спокойный голос, она порадовалась неосознанно, теплая волна обдала сердце, и тут же затосковала Саялы - у старика только голос и оставался таким, каким был.

- Я с дохтуром говорила, что из Баку приехал. Сказал, что вылечит тебя. Дал этому олуху, Махмуду, тот самый укол, что свояченице Салахова делал, когда оживлял ее. Сейчас Махмуд придет. Дохтур сказал, как, говорит, старику твоему этот укол сделают, так тут же, говорит, он встанет на ноги.

- А он знает, кто я?

- Еще бы! Как только я назвала тебя, он так и сказал: "Кто же не знает Черкеса из Жемчужного оврага?!"

Тетушка взяла в свои сильные руки исхудавшие, потемневшие кисти мужа и стала их поочередно массировать, продолжая рассказывать:

- Сказал еще, что до сих пор в Баку не знали, что ты болен, а то бы его давно прислали сюда, к нам... Да что говорить! Если уж мертвых оживляют, так что для них твоя болезнь... Раз плюнуть.

Черкес больше ничего не спрашивал. Тетушка Саялы за последнее время, а если точнее, за последние два месяца привыкла к этим его внезапным переходам от расспросов к молчанию. Старик этими расспросами словно заглушал приступы боли. А когда боли ненадолго отпускали, и старик впадал в забытье, и прекращался рой вопросов; тетушка Саялы садилась на маленький коврик у его постели и начинала осторожно массировать ему руки. В такие минуты под тихие стоны старика тетушка Саялы вспоминала разное из своей жизни - веселое и грустное, тяжелые дни замужества и свои молодые годы в девичестве. Вся жизнь ее была как на ладони - проста и понятна, но лишь одно не могла понять она, лишь одно не давало ей покоя: откуда эта болезнь у ее старика, почему именно Черкес должен был ею заболеть, такой ужасной болезнью, которая в первые дни, когда еще муж был на ногах и только начинал ощущать приступы боли (на что не обратил сперва внимания), коварно подкралась, потом уложила его в больницу, все больше и больше мучила, высушивала, истязала его?