- У тя дети-то есть? - спросил Яковлев.

- Есть.

- От этой? - Яковлев кивнул в сторону толстой, сероглазой жены Сергея.

- От этой...

- Вся радость, наверно, - допрашивал дальше Яковлев, - попыхтишь с ней на коровьем реву, и все?

- Ну, а там как?.. - Сергей, видно было, глубоко и горько обиделся, но еще терпел, еще не хотел показать это. - Лучше?

- Там-то?.. - Яковлев не сразу ответил. Зло и задумчиво сощурился, закурил новую, протянул коробку "Казбека" Сергею, но тот отказался. - Там своя вонь... но уж хоть в нос ширяет. Хоть этой вот мертвечины нет... Пошли выпьем!

- Нет. - Сергей, в свою очередь, с усмешкой смотрел на Яковлева; тот уловил эту усмешку, удивился.

- Чего ты? - спросил он.

- Ты все такой же, - сказал Сергей, откровенно и нехорошо улыбаясь. Он терял терпение. - Сам воняешь ездишь по свету, а на других сваливаешь. Нигде не нравится, да?

- А тебе нравится?

- Мне нравится.

- Ну и радуйся... со своей пучеглазой. Сколько уже настрогали?

- Сколько настрогали - все наши. Но если ты еще раз, падали кусок, так скажешь, я... могу измять твой дорогой костюм. - Глаза Сергея смотрели зло и серьезно.

Яковлев не то что встревожился, а как-то встрепенулся; ему враз интересно сделалось.

- О-о, - сказал он с облегчением. - По-человечески хоть заговорил. А то - под ру-учку идут... Дурак, смотреть же стыдно. Кто счас под ручку ходит!

- Ходил и буду ходить. Ты мне, что ли, указчик?

- Вам укажешь!.. - Яковлев весело, снисходительно, но и с любопытством смотрел на Сергея. - На тракторе работаешь?

- Не твое поганое дело.

- Дурачок... я же с тобой беседую. Чего ты осердился-то? Бабу обидел? Их надо живьем закапывать, этих подруг жизни. Гляди!.. Обиделся. Любишь, что ли?

С Яковлевым трудно говорить: как ты с ним ни заговори, он все равно будет сверху - вскрылит вверх и оттуда разговаривает, расспрашивает с каким-то особым гадким интересом именно то, что задело за больное собеседника.