- Я же не один, - сказал он.

- Ну, зови ее тоже...

- Куда?

- Ну, в чайную...

- Как в чайную? Пошли в клуб, а пришли в чайную? - Сергей все улыбался.

- Не пойдешь, что ли? - Яковлев все больше и больше злился на этого чухонца.

- Да нет уж... другой раз как-нибудь.

- Другого раза не будет.

- Нет, счас не пойду. Выл бы один - другое дело, а так... нет.

- Ну пусть она смотрит, а мы... Да мы успеем, пока ваша самодеятельность приедет. Пойдем! - Яковлеву очень не хотелось сейчас отваливать отсюда одному, невмоготу. Но и стоять здесь тоже тяжело. Пошли! По стакашку дернем... и пойдешь смотреть свою самодеятельность. А мне на нее... и на всю вашу житуху глядеть тошно.

Сергей уловил недоброе в голосе бывшего друга.

- Чего так? - спросил он.

- А тебе нравится эта жизнь? - Яковлев кивнул на клуб и на людей возле клуба.

- Жизнь... как жизнь, - сказал он. - А тебе что, кажется, скучно?

- Да не скучно, а... глаза не глядят, в душу мать-то... накалялся Яковлев. - Стоя-ат... бараны и бараны, курва. И вся радость вот так стоять? - Яковлев прямо, ехидно и насмешливо посмотрел на Сергея, то есть он и его, Сергея, спрашивал: вся радость, что ли, в этом?

Сергей выправился с годами в хорошего мужика: крепкий, спокойным, добрый... Он не понимал, что происходит с Яковлевым, но помнил он этого ястреба: или здесь кто-нибудь поперек шерсти погладил - сказал что-нибудь не так, или дома подрались. Он и спросил прямо:

- Чего ты такой?.. Дома что-нибудь?

- Приехал отдохнуть!.. - Яковлон уж по своему адресу съехидничал. И сплюнул "казбичину". - Звали же на поезд "Дружбу" - нет, домой, видите ли, надо! А тут... как на кладбище: только еще заупокой не гнусят... Неужели так и живут?

Сергей перестал улыбаться: эта ехидная остервенелость бывшего его дружка тоже стала ему поперек горла. Но он пока молчал.