– А где же мне быть? Где же мне работать, по-твоему? В школе? Что я там буду воровать, промокашки?! Устраиваясь на работу, ты должен прежде всего задуматься: что, где и как? Что я смогу украсть? Где я смогу украсть? И как я смогу украсть?.. Ты понял? Вот и хорошо. Все будет нормально. К вечеру бабки появятся. Я вздрогнул при слове «бабки». Бригадир пояснил:

– В смысле – деньги… Затем он громко крикнул:

– Пошли молотить!

Мы приступили к работе. Теперь в холодильнике происходило нечто еще более странное. Грузчики шли цепочкой от вагона. Один из четверых спешил к весам. Остальные за спиной кладовщицы проносили ящики, не взвешивая.

Бала забеспокоился. Теперь он напевал другую, менее веселую песню: Я несчастный Измаил, На копейку бэдный, Редко кушал, мало пил, Оттого стал блэдный…

Его благосостояние таяло на глазах. Нарисованные восемь тонн стремительно убывали.

Прошло минут тридцать. Бригадир сказал:

– Двух тонн как не бывало.

Через полчаса объявил:

– Еще две с половиной тонны возвращены социалистическому государству…

Бала не выдержал. Он пригласил бригадира на совещание. Но бригадир сказал:

– Говори открыто, при свидетелях.

Бала с трагической гримасой произнес:

– Ты говорил шестьсот? Рэж меня, я согласен!

– Ладно, – сказал бригадир, – пошли работать. Там видно будет…

Теперь мы снова действовали, как в начале. Ставили ящики на весы. Огибали кладовщицу. Снова клали ящики на весы. Проделывали это три-четыре раза. И лишь затем уносили ящики в склад.

Кавказец наш снова повеселел. С платформы опять доносилось: Я подару вам хризантему И мою пэрвую любов…

Прошло еще минут сорок. Бригадир остановил работу. Кладовщица вытащила термос из-за пазухи. Мы вышли на платформу. Бала раскрыл еще одну пачку «Казбека». Бригадир говорит:

– Десять тонн нарисовали.

И затем, обращаясь к восточному человеку:

– Ты сказал – шестьсот?

– Я не сказал – шестьсот. Ты сказал – шестьсот Ты взял меня за горло…