Прибежав к себе Домой, часто дыша, она приблизилась к отцу, глянула снизу вверх ему в лицо большими своими, косо поставленными, татарскими, с живыми крапинками, испуганновиноватыми глазами и, ни слова не говоря, чмокнула его в щеку. Раскрасневшееся скуластое лицо ее и даже прядь волос, выбившаяся из-под платка, спрашивали, торопили с ответом: "Тятенька, правда, ведь нехорошо! Скажи, правда, тять?.."

Подифор Кондратьевич, привыкший к разным неожиданным выходкам дочери, ничего не понял.

- Ну, ты чего уставилась на меня? Приготовь пообедать. - глухо проокал он.

Улька подумала: "Вот ты какой недогадливый, тятька! Ну и пусть. И ничего худого я не сделала. И вовсе он мне не понравился. Я бежала, и сердце зашлось маленько. Что ж тут такого? Все пройдет... А что все? Ничего ведь и не было. Он даже не глянул на меня. Да я и не знаю его, нисколечко, ну, ни капельки не знаю. Он, верно, странний. А можа, и женатый. В Панциревке вон сколько красивых девчат!"

Последняя мысль больно обожгла Улькипо сердце.

Нахмурившись, она грохнула заслонкой печи и села напротив, на лавке, положив маленькие руки по-старушечьи на коленки. "Сам, что ли, не сумеет приготовить себе поесть! - думала она уже про отца. - Чугуны в печке, вынул бы да ел... А можа, и неженатый. Откуда я взяла, что женатый? Один вон работает... Да ну его совсем, что он мне?"

Решив так, Улька спокойно накрыла на стол, позвала отца, и в тот момент, когда он входил в избу, у нее созрело новое решение - сейчас же сбегать еще раз на плотину. Зачем? Вот это еще надо придумать. "Ну, мало ли зачем? Просто так, пойду, и все... прогуляться".

Улькин ум был неопытен, неизворотлнв, он не смог приготовить для нее подходящего предлога, чтоб она могла уйти из дому, и Улька, в нерешительности своей поставив брови как-то торчком, сказала первое, что пришло в голову:

- Тять, ты обедай, а я пойду... коров встречать.