Дальшебольше... Людмила Никаноровна стала уже помаленьку меня к себе в покои заманивать, в будувар по-ихнему, погосподски. Ну и... Бывало, лежим с ней в пуховиках, диколоном спрыснутые, а в груди так и екает, так и екает: не ровен час вернется барин. Хочу удалиться, удрать, понашему, а она не пускает, целует, да и только. "Я, юворит, без тебя, Карпушка, жить не могу. Ежели, говорит, ты уйдешь, спокинешь меня, то я утоплюсь". Вот чего надумала!.. Выдал нас слуга, немец, колбаса вредная, ни дна бы ему ни покрышки! "Поглядывайте, говорит, герр ваше превосходительство, за приказчиком-то. Не гут он, с барыней балует". А нам с Людмилой Никаноровной и невдомек, что беда уж близко, что барин все уже зиает.

Лежу это раз у себя в горнице, и, помню, хороший сон мне снился. Во сне все звал ее к себе, знаешь. А барин рядом был, ну, он и услышь. Тихонечко подкрался ко мне, да ка-ак стеганет плетью! Я подскочил. А он меня хлещет, а он хлещет! Куда ни кинусь - везде достает.

Секет и приговаривает: "Береги разбойник, свою красоту для других, а не лезь к чужой бабе!" Ну, выделал он меня, разукрасил в разные цвета по всем правилам. А потом - барыня ко мне, а я от нее. С той поры вот и хожу с рассеченным ухом...

- А говорят, тебе Подифоров кобель уши-то порвал?

- Дураки говорят, а ты их слушаешь. Брешут, сволочи!

- Ну, а что с барынею?

- Известно что. Говорю, утопилась. Высохла вся, тоньше фрaнцужeнки стала, когда я насовсем исчезнул из ихней усадьбы. Почахла так с неделю, а потом прибежала к Вишневому омуту, камень на шею и...

Карпушка умолк и долго смотрел на сидевшего все в той же позе Михаила. Понял, что рассказанная им история нисколько не развеселила товарища. В синих глазах его, ЧУТЬ потемневших от расширившихся зрачков, тлели, разгораясь, напряженные огоньки.

Михаил Харламов, а также все, кто был знаком с Карпушкой, знали, что в большинстве случаев вымыслом в его диковинных историях было далеко не все.