Возвращаемся. Дал он нам отдышаться и спрашивает Афоню: "Ну, Афанасий, докладывай, что ты там увидал?" Афоня выпалил: "Овцы шереметьевские, вашескородие!" - "И все? Больше ты ничего не узнал?" - "Все, вашескородие!" - отвечает Афоня. Тогда Владислав Владимирович ко мне: "А ну, Карпушка, докладывай теперь ты". - "Овцы шереметьевские, говорю, гонят их из Панциревки в Шереметьевку на убой. Мясо на базаре подорожало. Овец в гурте двести штук - пятьдесят ярок, все перетоки, и сто пятьдесят баранов. Две овцы по дороге сдохли, три захромали, у одной в хвосте завелись черви, потому как собака ее покусала..." - "Хватит, Карпушка. - перебил меня барин и к Афоне: - Теперь ты понимаешь, олух царя небесного, почему я Карпушке плачу больше, чем тебе, хоть вы с ним и исполняете у меня одинаковую должность? Пошел вон, говорит, видеть тебя не могу больше!" А меня любил, не хвалясь, скажу, любил. Вскорости после того случая с Афоней перевел меня в приказчики, и я у него всем хозяйством распоряжался. Владислав Владимирович мне все доверил, а сам то в Москву укатит, то в Петербург на цельну зиму. Барыню не брал с собой. Ну, вот... и попутал нас с пей нечистый, околдовал. Приглянулся я Людмиле Никаноровне...
Михаил крякнул в этом месте Карпушкиного рассказа, а Карпушка, как бы не заметив этого ехидного знака, продолжал, все более воодушевляясь:
- Выучила меня мазурку плясать. Француженка, тонкая и скрипучая, как сухая жердина, играет на фисгармонии, а мы с ней, с барыней, пляшем...