Олег вышел на привокзальную площадь. Моросил легкий дождик. Икарусы, клубя, отходили от серого здания вокзала и, сделав круг по площади, исчезали в тумане...

Куцые дачки, авиагородок, скверик, пустырь... серые дома, желтые дома... Ветка прилипла к наружному стеклу, на каждом ухабе пропадала на миг и вновь беззвучно ударяла в окно. И билась в висках мысль: ждут ли его? То он видел, как руки, изгибаясь, устремляются к его шее, и чувствовал прохладу пальцев у щеки, то представлял, как прозрачные пальцы перебирают пряди чужих волос, и черная пелена застилала глаза... И вновь из темноты выплывали белые пальцы и легко касались его воспаленного лба.

Мелькнуло здание института. Он захотел ее увидеть. Не встретиться с ней, как хотел все это время: увидеть первый взгляд, первую улыбку, недоумение, радость, удивление - нет, теперь он хотел ее увидеть внезапно и так, чтобы она не видела его. Узнать если уж не год, то хотя бы день, хотя бы час ее жизни, ее жизни без него.

Он рванул руками уже почти закрытую дверь, спрыгнул на тротуар. Глянул на безлюдный сквер, на безмолвные массивные двери и вспомнил: сегодня воскресенье.

Вновь заморосил дождь.

Олег свернул в переулок. Фасад дома сквозь ветви деревьев. Он остановился на углу - детская площадка... скамейка у подъезда... задернутая шторка в окне кухни...

Ни детей в песочнице, ни старух на скамейке.

Редкие прохожие, кто под зонтом, кто под газетой, кто просто опустив голову, торопливо семенили по тротуару, не глядя, обходили Олега, как привычную тумбу с афишей ближайшего кинотеатра.

На бордовой двери парадного та же некрашеная заплата из фанеры и та же измазанная краской дверная ручка.

Олег не стал вызывать лифт, медленно пошел пешком, и с каждой ступенькой все тяжелее становился его шаг. Наверное, надо было позвонить. Хотя бы из аэропорта. Или от института. Но тогда набежали бы родственники. Плач, смех, причитания. Завтра он счастлив будет увидеть их всех. Сегодня их только двое, она и он.