К теплу спешила и девочка. В одной руке - портфель, в другой - пакет с хлебом, от него - сладкий дух корочки. Хорошо ею похрумкивать вприкуску с горячими щами. При этой мысли захотелось есть. Ноги быстрее пошли, даже вприпрыжку. Девочка знала: щи уже на печке стоят, ее дожидаются. Так всегда было, когда она жила у бабушки Нади.
Так было и ныне. Горячие щи да жареная картошка - на плите. Крепкие пахучие огурчики, щекастые алые помидоры - на столе, в миске. В духовке сладкая тыква. И вечное: "Хлебай, моя сына... Уроки-то долгие, наголодала... Зубки у тебя вострые. Жуй да жуй, жуй да расти..."
Сама баба Надя не встала с кровати.
- Что-то неможется. Печь затопила, чуток повозилась - и нет мочи. Лежу... Гляжу на твою картинку.
Вчерашний рисунок девочки висел на стене, возле кровати.
- И поле наше, гора тоже наша. И цветки... У нас красивые цветки в палисадах: алилея, индюшина, жар-уголь... эти как угольки горят, а еще цветок ваня-да-маня зовется. Пестренький такой, пахучий... Ваня-да-маня... Ты их тоже нарисовала. Ведь не была у нас, а все наше. Умудрил Господь...
- Вот лето придет, - продолжила старая женщина речь, - мы Тимофея попросим, он отвезет нас на хутор. Поедем, поглядишь. Такие места расхорошие. Родина...
- Мы летом огород будем сажать, - напомнила девочка, уплетая сладкие оранжевые дольки печеной тыквы. - Тыквы много насадим.
- Конечно, всего насадим, - пообещала баба Надя. - И тыквы, и свеклы, и картошки-моркошки. У тебя глаза молодые, вострые. И спина гнется.
- Конечно гнется... Я буду все делать, ты лишь подсказывай, - сказала девочка.
- Помолимся и будем работать. У нас на хуторе, я завсегда...
Баба Надя нынче была говорливей обычного, хотя с кровати не поднималась и часто просила пить.
- У тебя, наверно, температура, - сказала девочка. - Ты болеешь.
- Неможется, моя сына, - легко согласилась старая женщина.