Отобедав, девочка помыла и прибрала нехитрую посуду, села за уроки. Баба Надя будто задремала, что-то порою шепча в забытьи.
Ранняя ночная тьма наглухо закрыла окошки. От печки, от чугунной плиты ее и духовки, наплывало тепло. Неяркий свет лампочки с трудом освещал бедные стены.
Девочка готовила уроки, потом принялась рисовать, достав из портфеля не обычные карандаши, а заветную коробочку с красками, еще прошлого года подарок. Она берегла их: кисточки и пахучие тюбики, в которых таились и яркая весенняя зелень, и ослепительный летний свет, и небесная лазурь.
Девочка рисовала огород: зеленые листья, алые, оранжевые плоды и солнечно-яркий подсолнух на жилистом стебле. Но это был не обычный подсолнух, а прозревший. Из сияющей желтизны его цвета смотрели глаза. И как всегда это у девочки получалось, глаза необычные: у зверей, у людей. Совсем живые. В них печаль и радость, а еще - что-то большее. Словно многое знают, многое видели. И хотят рассказать свое знанье, предостеречь, ободрить - словом, помочь.
Девочка рисовала, забывшись. Была она не в тесной хатке, за стенами которой - промозглая осень, а в мире ином: летнем, солнечном и счастливом, где пахучий вей и полуденный жар. И чьи-то теплые руки легли ей на плечи, обнимая.
- Родная... Нарисуй мне иконочку, - это баба Надя стояла рядом за спиной. - Моя сына, - просила она, - нарисуй маленькую. Ты - безгрешная душа, ты сладишь. Мне без иконки тяжко. Всю жизнь с Богородицей. Я ныне, может, помру. Нарисуй...
Девочка поднялась, сказала:
- Я не смогу, баба. Не сумею.
- Сможешь, моя родная... - убеждала старая женщина. Глаза ее горячечно блестели; обычно восковое лицо розовело от жара. - Нарисуй, моя сынушка, - со слезами просила она.
Девочка поняла, что отказаться нельзя, и сказала:
- Хорошо, баба, я попробую.