И потому не вдруг, но вспоминалось об ушедшей иконе, а значит, о прежней жизни на хуторе, где жили за веком век. Степные селенья: Зоричев, Еруслань, Ластушенский, Затон-Подпесочный, Плесистов...

- Свой родненький хутор и ныне вижу как на ладонке, и буду видеть, покель глаза землей не покроются, - рассказывала баба Надя, радуясь своей счастливой памяти. - Наш хутор, он - на бою, правишься от станицы шляхом через Малую Донщинку, через речку - бродом. И вот он, хуторок наш. Возле него - гора. С нее весь белый свет видать. Там мы век прожили, и Богородица нас берегла, сохраняла. Бывало, такая страсть...

Отуманенный памятью взгляд старой женщины уходил далеко, через темное стекло окошка, в прошлые годы.

- Ныне он помер, этот человек, на Суровикином доживал. Помер, такой ему и помин. Господь ему судья. Но пять человек доразу посадил. Сколь осиротил деток. Шепнул кому надо: они, мол, зерно крали с тока. Забрали всех. И нашего Тимофея Фетисыча. Всех сравняли, по десять лет всем. И осталась я с тремя на руках. Все - горох. Куда кинешься? В речку. Богородице помолилась. И выжили. Не сослали нас, из хаты не тронули. Работала, как об лед билась. Днем - на колхоз, ночью - на себя. Так и прожили без хозяина. А потом - война... Уходили да хоронились по степи, по балкам. А потом - вовсе. Немцы все хозяйство раздергали. Какая техника... Быкам справы нет. Ни ярма, ни войца, ни занозки. Мужики - на войне. Меня бригадиршей поставили. Бабы, говорю, давайте все вместе помолимся Богородице и будем трудиться. Богородица нам поможет. Так и выжили... Утром до света на работу бежишь. А поля - далекие. Теплый рын, Калиново... Везде - пбешки. Какой хлебушко есть, детям оставишь. А сама колос ухватишь, пошелушишь. В карман немного насыпешь, ребятишкам. Так и выжили. Богородица сохранила. Никаким судом меня не судили: ни сельским, ни колхозным...

Старая женщина привычно поднимает глаза к своей избавительнице, забывая, что нет ее под этой крышей.