Девочка, закончив уроки, стала рисовать. Склонившись над столом, она слушала повесть далекой жизни и рисовала. И появлялась на белом листе бумаги синяя речка, желтое хлебное поле, зеленая гора, а под боком ее - дома, возле домов - палисадники с яркими цветами.

- Работали и работали... - вздыхает баба Надя. - В колхозе стали хорошо получать, зерном... И деньги давали. Но много трудов. Огород большой. Помолюсь - и работаю. Картошка, капуста, тыковка. Спаси Христос, все остались живые, здоровые... Повыросли...

Девочка отдала законченный рисунок бабе Наде. Та глядела, глядела и признала:

- Это наш хутор. Смысленое мое дите... Умудрил Господь. Вот она, гора, наше поле и речка - все дочиста наше.

Спала девочка на сундуке, возле печки, теплая кладка которой не остывала всю ночь.

С вечера, когда погасили свет, баба Надя еще долго шепотом молилась, поднимая лицо к пустому углу. Молилась, потом плакала во сне. Девочка слышала молитву и слезы, сострадая им. Она знала цену слезам, жалея старую женщину, в доме которой было так хорошо: ни разу здесь не укорили ее ни углом, ни куском хлеба. "Живи, моя хорошая... Хлебай, моя сладкая, сил набирайся... Бери, моя родная..."

Утром баба Надя поднялась с трудом. Провожала девочку в школу, сокрушалась:

- Чего-то неможется... Либо погода...

- Давай я тебе врача вызову, "скорую помощь".

- Ушла моя помощь... Спокинула, - горько вздохнула баба Надя и напомнила, вручая деньги: - Хлебца нам купи. А себе - пирожок в переменку возьмешь. Уроки-то долгие.

Уроки были не больно долгими. Но после них девочка не сразу вернулась домой.

Выйдя из школы, она медленно, словно нехотя, побрела к невеликой поселковой площади, которую обступали магазины. В одном из них с недавних пор покупали у людей иконы.

Невысокое крыльцо в три ступени, стеклянная большая витрина, за ней электрический свет. Набираясь храбрости, девочка долго стояла у дверей и шмыгнула в магазин лишь вослед за кем-то из взрослых.