"Prost, дядя",- сказал я.

"Prost, малыш".

Он запихнул салфетку между воротничком и жилистой шеей, вооружился инструментами.

"Что слышно нового из Гринвичской обсерватории?"

"Она закрылась",- сказал я.

"В чем дело?"

"Треснул телескоп".

На несколько мгновений профессор погрузился в задумчивость, ковырнул вилкой еду и вновь, постучав ножом о тарелку, поманил кельнера.

"Это что такое?"

Официант объяснил, что это такое.

"Нет, я спрашиваю, что это такое!"

Кельнер молчал.

"У меня на родине это называется..."

"Вот и поезжайте к себе на родину",- возразил кельнер.

"Что? Повтори, что ты сказал".

"То, что вы слышали".

Я встал и отправился с кельнером на кухню.

"Нет, как тебе это нравится?" - кипятился профессор.

Человек, сидевший с девицей, подошел к нам.

"Я вас прекрасно понимаю. Они все ведут себя возмутительно. Я спрашиваю себя, зачем я сюда пришел..."

"Ты бы лучше себя спросил, зачем ты сюда приехал",- буркнул профессор.

Я сказал: "Он сейчас принесет замену".

Дядя снял стекла с утиного носа и стал протирать их краем салфетки, мрачно сопя ноздрями. Человек топтался возле стола, очевидно, намереваясь продолжить разговор.

"Благодарю вас",- пробормотал профессор.

Человек вежливо кашлянул.

"А-а, - сказал профессор.- Вот в чем дело. Да ведь я тебя, кажется, знаю..."

Человек получил монету, дядя сверкнул стеклышками вослед ему. Девушка пудрилась, глядя в зеркальце.

"В прошлом году,- сказал дядя,- я с этим хмырем мылся в мюллеровских банях. Но это ровно ничего не означает".

"Вообще,- продолжал он,- это начинает меня беспокоить. Процветающее общество - необходимое условие для нищенства, ибо какой смысл собирать подаяние, если все кругом нищие, но когда наша профессия приобретает чрезмерную популярность, это скверный признак.