Кельнер молча, с обиженной миной разлил божоле по бокалам, мы с дядей чокнулись и принялись за еду.
"В следующий раз я тебя приглашу",- сказал я.
"В следующий раз? А ты уверен, что мы с тобой еще увидимся? Меня приглашают, когда я сочту нужным. После предварительного согласования... Ладно,- сказал он, утирая рот салфеткой,- рассказывай..."
"Что рассказывать?"
"Я собираюсь вплотную заняться моими мемуарами. Возможно, мне придется на некоторое время удалиться от дел... Рассказывай о себе. Кто ты, что ты".
Я заметил, что человек, принявший от профессора дань милосердия, исчез. Девушка по-прежнему сидела в углу.
Профессор, с бокалом в руке, воззрился на меня; я пожал плечами.
"Хорошо, я скажу тебе сам. Ты оборотень. Ты ведешь двойную жизнь. Утром ты одно, а после обеда другое. Может, ночью еще что-нибудь, кто тебя знает. Может, у тебя хвост и три яйца".
"Вы просто как в воду смотрите".
"Для того, кто знаком с тайновидением, это не проблема. Может быть, на твоей работе ты недостаточно зарабатываешь".
"Prost",- сказал я, подняв бокал, и взглянул на незнакомку.
"Может, нам ее пригласить?"
"На кой она нам сдалась! Prost... Сбор милостыни, как известно, доходный промысел, так что это предположение не лишено смысла. Возможно, тебя соблазнила авантюра двойственного существования, ты захотел выломиться из социальной рутины, из этих оглобель. Но ведь попрошайничество - это тоже оглобли, а? Только в другом роде".
Он приблизил ко мне свое бородатое лицо, угреватый нос, безумные глаза за стеклышками пенсне: "Существует...- зашептал он,- внутренняя, непреодолимая тяга к нищенству, инстинкт нищенства, подобный инстинкту смерти...