Должно быть, мне все-таки следует вернуться к ее наружности. Мария Федоровна, как я уже дал понять, была женщина, не ослеплявшая взора. О ее фигуре невозможно было сказать что-либо определенное до тех пор, пока она не предстала перед гостем в домашнем одеянии, слегка подчеркнувшем бедра и грудь. Кажется, под халатом ничего не было. Возраст? Пожалуй, ближе к сорока, чем к тридцати, возраст, когда к вечеру молодеешь, в полночь становишься двадцатилетней, а на рассвете пятидесятилетней. Впрочем, едва ли она проводила свои ночи где-нибудь за пределами этого общежития. Возраст между старой и новой надеждой, старым и новым разочарованием, возраст исхода и шествия по синайским пескам. Разве наша страна не была Египтом? Но где же Ханаан? Годы идут, на горизонте обманчивая водная гладь, ни облачка, палящее солнце над головой и зябкие ночи в дырявых шатрах. Квартирка, по-женски аккуратная, называемая "апартмент", состояла из кухни и комнаты с нишей и занавеской, там находилось ложе.

Я сказал Марии Федоровне (не лучше ли было называть ее просто Машей?), что теперь не стоит бояться захмелеть: мы успели перекусить, прежде чем у профессора состоялся диспут с хозяином заведения. Кажется, она поняла меня иначе, отважно осушила стакан. Наступило молчание, снизу доносилось уханье музыкальной турбины. Я обвел глазами комнату: этажерка, комод. "А это кто",спросил я.

"Сын".

"Он живет с вами... с тобой?"

Мария Федоровна покачала головой.

На мой вопрос: остался там? почему? - она криво усмехнулась, пожала плечами.

Вдруг оказалось, что больше не о чем говорить.

"Вам, наверное, завтра на работу",- сказала она, не пожелав или не решаясь говорить мне "ты".

Этикет соблюден, время позднее. Если нет больше охоты сидеть за столом, то...

"Вы хотите сказать, не будем терять времени?"

Она снова пожала плечами. "Ну да. Ведь вы пришли за этим?"

Я взглянул на подростка в пионерском галстуке; должно быть, портрет был сделан лет десять назад.