"Да,- проговорил я,- за этим. А может, и нет".

Она отдернула занавеску, включила светильник над кроватью, потушила верхний свет; стало уютней.

"Вам как лучше: чтобы горело или?..

"Фонарь любви,- сказал я.- Оставьте так". Неожиданно музыка смолкла, и стало так хорошо, так тихо, как было когда-то в мире.

В одиннадцать выключают, объяснила она.

И среди этой тишины раздался храп.

Я снова налил себе, она присела на краешек стула.

"У вас там кто-то есть",- сказал я.

"Она спит. Не обращайте внимания". Тут я только догадался, что дверь в кладовку была на самом деле еще одной, темной комнатой. Мария Федоровна встала и заглянула на минуту в закуток.

"Она не мешает".

"А твои гости? - сказал я.- Они тоже сюда приходят?"

"Куда же еще".

"Комендант не возражает?"

Бог знает почему меня интересовали эти подробности.

"Этот человек, с которым ты сидела..."

"Я по улицам не шатаюсь. Просто случайно остановилась".

Я вертел рюмку. Вздохнув, она сказала:

"Вот что, милый мой. Или мы ложимся, или..."

"Да, мы ложимся".

"Вы, видно, не в настроении, передумали, что ль?"

"Но ведь ты рассчитывала,- сказал я,- на гонорар?"

Она ничего не ответила.

"Ты можешь не волноваться, Маша. Я расплачусь".

Храп, временами задыхающийся, прерывал то и дело наш едва тлеющий, как сырые дрова, разговор. Я сказал:

"Это оттого, что она лежит на спине".

"Она всегда лежит на спине".

"Это ваша мама?" Всё время мешались эти "ты" и "вы".

Она покачала головой. "Бабушка. Ей восемьдесят восемь. Она меня воспитала. Единственный человек, который согласился с нами поехать".

"С кем это, с вами?"

"Со мной и с мужем".

"Я не знал, что ты замужем".

"Была".

"А сын?"

"Я вам уже сказала.