"Еще по одной?"

Она кивнула. Она смотрела мимо меня - неподвижный лунатический взгляд. Наступил тот поздний час, когда бывает трудно сделать несколько шагов до постели.

"Маша,- проговорил я, хотел ей что-то сказать и не мог вспомнить.- Маша... Ты разрешишь мне тебя так называть?"

"А тебя как?"

"Меня? - Я усмехнулся.- Никак. Имена ненавистны!"

"Чего?"

"Пожалуйста, тут нет никакой тайны",- сказал я и назвал себя. Разлил остатки вина по стаканам, какие-то картины плыли перед моими глазами, огромная раскаленная пустыня, барханы до горизонта. Меньше всего я склонен увлекаться сравнениями, которые были модными в те времена, когда пришла пора уезжать, но в этих видениях была какая-то навязчивость: пустыня, сверкающие, как ртуть, созвездия над головами идущих. Умирают старики, рождаются дети, вянут и стареют женщины, а они всё идут и идут. Редеют стада, износилась одежда. И почти никого уже не осталось из тех, кто вышел в дорогу с пресными лепешками, потому что тесто не успело взойти, как пришлось отправляться.

"Сломался",- сказала она, заметив, что я смотрю на будильник, стоявший на тумбочке возле кровати.

"Дай-ка я посмотрю..."

"А на меня посмотреть не желаешь?" Без сомнения, эта фраза была следствием выпитого.

"Может быть,- проговорил я,- можно его починить?"

"Его пора выбросить. Я его еще оттуда привезла".

Она стояла посреди комнаты, спиной к свету.

"Ты, может, думаешь, я гонюсь за гонораром. Я за гонораром не гонюсь".

Натужное, прерывистое храпенье объятой паралитическим сном старой женщины. Ночь в оазисе, полосатые пески. Темные бугры стариков-верблюдов с отвисшими, как бурдюки, горбами.

Она слегка подбоченилась, свет позолотил ее волосы, лицо погрузилось в тень.

"Это называется - товар лицом, да?.."

"Да, если ты это так толкуешь..."

"Толкуй не толкуй... Что есть, то есть".

"А если я..."

"Что - если? Ты хочешь сказать: не оправдала ожиданий? Да нет, отчего же? Наоборот",- сказал я, уселся боком к столу и даже закинул ногу за ногу.