"Так, ничего особенного".

Я смотрел на свои руки, разглядывал ногти.

"Ты сейчас позвонишь ей,- сказал Клим, беря второй микрофон,- от моего имени. Спросишь..."

Я покачал головой.

"Почему? - спросил он. Я пожал плечами. Клим подумал, процедил: - Ладно. Может быть, ты и прав, подождем еще немного.- Я встал.- Минуточку! Сядь... Вот эта статья. Что это такое?"

В чем дело, пробормотал я.

"В чем дело? И ты еще спрашиваешь. Да я просто не нахожу слов!"

Таково было вступление к принципиальному разговору. Увы, не первому. Полагаю, не будет неожиданностью - после всего, о чем говорилось выше,- если я скажу, что отношения наши достигли критической точки. Тут была в самом деле некоторая принципиальная разница, и чем дальше, тем она становилась очевиднее. Наше пребывание на чужбине мой товарищ считал временным. Он не терпел слова "эмиграция". (Именно это делало его стопроцентным эмигрантом.) Мой товарищ был подлинным патриотом - чего нельзя, к сожалению, сказать обо мне.

Может быть, достаточно простого объяснения. Орбиты наших планет приблизились к пункту опасного противостояния. Мы слишком тесно были связаны своим делом, мы порядком надоели друг другу, это был обыкновенный житейский факт, ясный для обоих. Был ли он причиной идейных расхождений или, наоборот, их следствием, не имеет значения. Наше далекое отечество, всё глубже, словно скалистый остров, тонувшее в дымке, всё дальше уходившее от нас в свою собственную недоступную жизнь,- для Клима это был единственный свет в окошке. Вся наша деятельность должна была служить подготовкой к возвращению. Он так в него верил, что временами меня охватывало сострадание. Он знал, чего он хотел. Чего хотелось мне, я не ведал. Я ничего не добивался. Я питал - чем дальше, тем сильнее - отвращение к "идеям". Выражаясь поэтически, Клим верил в Россию - а я? Будет ли преувеличением сказать, что вся Россия для меня помещалась в постели, где на подушке рядом с моей головой покоилась голова Кати? Но Катя умерла, это случилось три года назад или около того.