- Написано?

- Я там работал, - спокойно сказал Сашка.

Михалыч удивился признанию, но занимала его плотина. Она была очень высокая, даже страшно глядеть. И оттого какая-то ненадежная: хоть и бетонная, но стеночка, а за ней - махина воды.

- Возьмет она да рухнет, - вслух подумал Михалыч. - Чего тогда будет...

- Всем им тогда конец, - твердо ответил Сашка.

- Кому?

- Всем... И тем, кто стрелял, и кто не стрелял... И кто резал, и кто посылал их... Никто не спасется.

- Кто стрелял, кого резал?.. - спросил было Михалыч, но вовремя опомнился. - Пошли-ка лучше, дружок, покурим, чем голову забивать, - забрал он из Сашкиных рук журнал и отложил его. - Пошли...

Сашка послушался. Но на улице, возле дома, в неверном свете фонаря он снова стал говорить быстро, горячечно:

- Рухнет, и всем - конец... Всех вода догонит и всех схоронит... Не надо искать. Никто не убежит, ни Сафар, ни Абдулла...

- Погоди, погоди... - останавливал его Михалыч, но тщетно.

- Всех накроет вода, всех достанет. И тогда ты правильно сказал. Топить. Не пикнули. Нет их и не будет. Я знаю, я работал там, я смогу...

Михалыч с трудом успокоил Сашку. Увел в дом. Сидели у телевизора, в карты играли. И будто прошло. А ночью Сашка кричал:

- Таня! Где Лена?! Спрячь ее! Сашку спрячь!

Его будили. Он сидел бледный, в поту. А через час снова кричал:

- Оставьте детей! Лена где?!

Намучились с ним.

И когда Сашка исчез, оставив странный подарок - журнальную картинку на стене: высоченная плотина, вода, горы, - Михалычу стало грезиться всякое.

И однажды отправился он в Скиты, к землянке, где прежде жил Сашка.

Кончался февраль. Придонские холмы оттаяли и почернели. У берегов появились закраины, поднималась вода.

Сашкина землянка была пуста, чернея отворенной дверью. Конечно, он не вернулся сюда. Скамейка возле землянки была просторная. Михалыч сел на нее, закурил, и его разморило.