За чаем Тихоновна разогрелась. На темном морщинистом лбу бисером выступил пот, а маленькое аккуратное ухо порозовело, как у молодицы.

"Сколько же ей? За восемьдесят? - подумал Ананий Егорович. - Крепкий орешек!" И глаз у Тихоновны голубой, с хитринкой, все еще острый, с твердым, не расплывшимся зрачком.

Разламывая баранку, он спросил:

- Ну как в городе? Понравилось?

- Не пон-дра-ви-лось. - Тихоновна, видимо, не без желания щегольнуть своими приобретениями в городе, произнесла это слово старательно, по складам.

- Что так?

- Молодежь не пондравилась, - опять нажимая на "д", ответила старуха.

- Молодежь?

- Молодежь, - утвердительно кивнула Тихоновна.

Она отерла лицо сухой ладошкой. - Идем мы тут как-то с моей Маруськой по городу. О праздниках майских дело было. Народушку-как воды льет. Я глаза-ти расшиперила, про все забыла. Потом хвать: где у меня Маруськата? Туда, сюда-нету Маруськи. Того, другого спрошусмеются: заблудилась бабка. А тут в садочке, вижу, девочка стоит. Высоконько стоит. На приступочке. Сама из себя беленькая, головушку склонила, в галстучке и книжечку читает. "Ну-ко, - говорю, - девочка, посмотри. Не увидишь ли где мою Маруську?" Молчит девочка. Я опять про свое: "На приступочке стоишь, говорю, тебе все видно. Посмотри". А девочка опять молчит. Тут я не стерпела: "Бесстыдница, говорю, еще грамотная, книжечку читаешь. Трудно тебе сказать-отвалится у тебя язык-от?"

А тут у меня и Марья подоспела. Зубы оскалила: "Ты с кем это, бабка, разговариваешь?" - "Как с кем? С этой, говорю, срамницей". - "Что ты, бабка, глупая, ведь эта девушка неживая".

Ананий Егорович расхохотался. Как же он сразу-то не догадался, что Тихоновна морочит ему голову? Ведь она и раньше была мастерица на всякие выдумки.

А Тихоновна, дав ему просмеяться, закончила: