Не загорали, - по-новому выразилась Тихоновна. - Пройди-ко по навинам-то - еще теперь мозоли с полей не сошли. Колхозили - рубахи от пота не просыхали. А теперь все заросло. Лес вымахал - хоть полозья гни.

Тихоновна протерла глаза, высморкалась в подол.

- Нет, по нонешним временам, - убежденно сказала она, - житья не жди. Больно болярынь много развелось.

Вишь ведь - солнышку стыдно на землю смотреть. Отвернулось - две недели не показывается.

Помолчала, вздохнула:

- Я и свою дочерь не крашу. Насмотрелась в городе. "Машка, ты чего лежишь? Люди на работу прошли".

Болесь-мы всю жизнь прожили, а такой не слыхали, - опсртия.

- Гипертония, - поправил Ананий Егорович.

- Ну-ну, не выговорить. не наша, видно, болесь-тя, заграничная... Проходит время, опертая кончилась, а Марья у меня снова на лежку. "Чего опять, девка?" Дихрет.

Плати осударсьво денежки - бесплатно не рожаем...

Ананий Егорович взглянул на часы. Шестой час. Тихоновна разговорится-конца не дождешься.

- Ладно, пойду, - сказал он, вставая.

- Иди, иди. Я все в глаза высказала. Любо, не любо-слушай. Ну да с меня спрос не велик: пережиток.

Ананий Егорович вопросительно посмотрел на старуху.

- Пережиток, пережиток, - закивала она. - Так, "ас, старух, всю жизнь так звали. Чуть маленько вашему брату начальству не угодишь-и давай пережитками корить. Да меня и дочь родная так величает: "Молчи ты, старой пережиток..."

На улице, пока он сидел в избе, посветлело. Дождь кончился. Может быть, и прав Худяков-переломится погода?

От нагретого, разопревшего на печи плаща шел пар.

- Не простудись, - наказывала Тихоновна. - Вишь ведь, закурился - как после бани.