Не по душе была Пчхову семейная заварихинская жадность: день торопились прожить, точно чужой да краденый. Род был живучий, к жизни суровый, к ближнему немилостивый. Дед, отец, внук - все трое стояли в памяти у Пчхова, как дубовые осмоленные столбы. Бивала их судьба по головам;, но не роптали, а лезли вновь, ни в чьей не нуждаясь помощи либо жалости. Всегда хмельной от собственной силищи, Николка не примечал дядина нерасположения; чтоб не сбиться с дороги, он не слишком любопытствовал о людях и, по собственному его признанью, не разводил излишнего сора в просторном ящике души.

- Эка, дряни-то у тебя... выкинул бы, пройти негде. Копотное твое занятие, надоедное: сам себя по уху колотишь!

И, поднявшись, племянник принялся было застегивать полушубок, но тут дверь раскрылась, и вошла высокая, вся в снегу, фигура, долгополая, староверская, в башлыке. Оказалось вдобавок, башлык скрывал голову с острым почти отреченским лицом, с бородой, такой черной, что походила на привязную. Старик почмокал и пожевал губами, шаря моргающим взглядом по углам. Когда ледяное бесстрастие его зрачков коснулось Николки, тот ощутил прилив странной подавленности.

- Здорово, Пчхов... - ворчливо сказал гость и покашлял, высвобождая голос из разбойной глухотцы. - Все скрипишь, все прячешься. Оплутовал ты всех, каменные твои брови!

Но Пчхов продолжал молча копошиться над верстаком.

- Вот ты говоришь, - обратился он к Николке, минуя приветствие гостя, лишь становясь к нему лицом, - выкинуть барахло! - и ттвнул на ворох железа в углу. - Вон, дело махонького случая, а обойтись нечем: заплаточку наложить! И дела моего понапрасну не хули: как ни стукну - копейка. Сколько я их за день-то настукаю... и без злодейства прожить можно! - с очевидным намеком прибавил он в заключенье, а Николка подозрительно покосился на помаргивающего старика.

- Чего он застрял-то у тебя? - глухо спросил гость, кивая на Николку. Поди с час в окно заглядываю: все сидит, настырный, да сидит!